- Что еще скажешь? - Бауманн искренне забавлялся.

- Если не все, то, насколько мне известно, его основная часть. А мне, естественно, известно, ведь это моя идея. Память у меня дай бог всякому!

Бауманн затянулся, выпустил дым, пепел посыпался на пиджак, и он, медленно стряхнув его, сказал:

- Ты удивительнейшее существо. Сначала берешься, потом бросаешь, потом снова хватаешься, морочишь голову… Не обижайся, но в этом весь ты. По крайней мере насколько я тебя знаю.

- Копайся в моей душе, если ты так хочешь. - Голиан уже жалел, что зашел к старику. «Этот выкрутится из любого положения, - подумал он, - ничего не отрицает, а сам идет в атаку, жалит. Как всегда, жалит. Скорпион», - повторял он про себя и вслух продолжал: - Рассчитываешь, что попал в струю и выплыл на поверхность, что мне это никогда не удастся. Это все сентиментальные разговорчики, будто не хочешь бездельничать, быть лишним. Я ведь тоже не вчера родился, мы друг друга хорошо знаем! Тебе нужно только одно - гро #769; #769;ши!

- Отнюдь! Ты ошибаешься, - Бауманн не повысил голоса, он продолжал говорить спокойно, словно пытался убедить малое дитя: - Можешь жаловаться. Скажи Саге или кому хочешь, что я вор и мошенник. Вот телефон, изволь.

Он снова затянулся. У него были очень короткие морщинистые пальцы. Голиан посмотрел на его руки, затем перевел взгляд на приветливые, спокойные глаза и, не сказав больше ни слова, направился к дверям. Уже открывая их, он услышал:

- Будь любезен, извинись перед Стегликом, если ты ему случайно нагрубил. Стеглик очень ранимый паренек.

- Никому я не грубил, - отрезал Голиан, - а если он это утверждает, то лжет.

- Очень рад. Он мне ничего не говорил, - и ласково добавил: - Тебе надо проветриться, Дежо.

Но за Голианом уже захлопнулись свежеокрашенные двери. На стене висел график выполнения плана. Бауманн ухмыльнулся, с минуту курил и поглядывал, как за окном вихрится пыль, потом снял трубку зазвонившего телефона и сказал: «Все в порядке, иду».